Народная республика. А смерть-то налаживается: почему умирают латвийцы и что в этом хорошего или плохого

Фото: Flickr - Jakub T Jankiewicz


Как бы странно или цинично это ни звучало, в статистике смертности при желании можно найти свидетельства того, что жизнь в Латвии налаживается – пусть и не так быстро, как всем хотелось бы.

В 2004-м с расширением Евросоюза на юг и восток в объединении европейских стран появился новый лидер по уровню смертности  – Латвия. В 2007-м мы уступили пальму первенства, но не потому что добились больших успехов, а потому что в ЕС вступила Болгария. С тех пор эта страна неизменно занимает первое место по числу умерших в пересчете на 1 000 человек (собственно, это и есть смертность, а не общее число покойников). Ну а мы вторые, и за десять лет здесь ничего не изменилось.

При этом сам показатель смертности в Латвии с начала 1990-х, на первый взгляд, особо не изменился и  даже вырос.

Из этого наблюдения можно сделать вывод, что жизнь в стране как была не сахар двадцать с лишним лет назад, так и осталась и даже стала тяжелее.

Но прежде чем идти дальше, вот вам простенькая задачка:

По данным Всемирного банка, в 2016 году в стране А смертность была 11,2 на 1000 жителей, в стране Б – 9,2, в стране В – 8,07. Предпочтете ли вы жить в стране В, раз смертность там ниже?

Вряд ли: страна А – Германия, страна Б – Швеция, страна В – Зимбабве.

Почему так выходит и почему демографы не очень любят этот общий коэффициент смертности?

Потому что он сильно зависит не только от уровня благосостояния в стране, но и от возрастной структуры. Понятно, что с определенного возраста чем старше человек, тем выше вероятность, что он рано или поздно умрет. Поэтому можно ожидать, что в странах, где доля пожилого населения достаточно высока, общий уровень смертности тоже будет выше, чем в странах с более молодым населением.

Поэтому, глядя на кривую смертности в Латвии, держим в уме, что с 1990 года наша страна сильно постарела – в основном из-за спада рождаемости и оттока людей в трудоспособном возрасте за границу (smartlatvia.lv рассказывала об этом в Истории депопуляции — вот первая часть, вторая часть).

При этом, как бы странно или цинично это ни звучало, в статистике смертности при желании можно найти свидетельства того, что жизнь в Латвии налаживается – пусть и не так быстро, как всем хотелось бы.

Например, возрастные коэффициенты смертности (т.е. скорость, с которой люди умирают в определенной группе) снизились практически во всех возрастных группах.  Во многих на 25% и более, если вести отсчет с 2004-го, а по сравнению с 1990-и разница еще больше.

Или вот младенческая смертность: в 1991 году 545 умерших младенцев, в позапрошлом году – 86. В относительных же показателях (в пересчете на 1 000 живых родившихся) снижение за то же время —  с 15,7 до 3,7 — 4,1. Никогда прежде в истории Латвии – что советской, что независимой – этот показатель не был столь низким. И это уже довольно явно говорит о росте качества жизни в стране – или, по крайней мере, о технологической оснащенности местной медицины.

Еще один важный показатель – ожидаемая продолжительность жизни новорожденных: по данным Всемирной организации здравоохранения родившийся в 2000 году латвиец мог прожить 70,3 года, в 2004-м – когда мы вступали в ЕС – 71,2, а в 2016-м – уже 75 лет. Для 60-летних латвийцев ВОЗ в 2000-м прогнозировал 18,5 лет жизни, в 2016-м – 20,7.

Умирать стали цивилизованно

«Если мы посмотрим на причины смерти, на структуру смертности, то в 1990-х очень большой вклад внесли так называемые внешние причины: очень сильно выросло и число самоубийств, и отравления алкоголем, убийства.

Латвия была одной из немногих стран Европы, где в какой-то момент внешние причины занимали второе место среди причин смертности, в то время как в мире они обычно занимают третье или четвертое место.

Сейчас-то структура у нас куда более «цивилизованная»: на первом месте с большим отрывом – сердечно-сосудистые заболевания (инсульты, инфаркты), на втором, как и во всем развитом мире, онкология и на третьем – внешние причины», — говорит руководитель кафедры общественного здоровья и эпидемиологии Университета им Страдиня Гирт Бригис.

Это подтверждает статистика Центра профилактики и контроля заболеваний (SPKC), в базе данных которого можно найти подробные сведения о смертности и недугах латвийцев с 1989 года.  Из нее следует, что в первой половине 1990-х (т.е. в период глубочайшего экономического кризиса, возникшего во многом из-за слишком быстрого и неподготовленного перехода к рыночной экономике)  внешние факторы были ответственны за 12 – 14% смертей, сейчас – около 6%.

Абсолютные показатели здесь могут быть более говорящими. К примеру, в первой половине 1990-х в авариях гибли в среднем 600-700 человек в год, в 2017-м – 136, при том, что зарегистрированных легковых, грузовых автомобилей и автобусов за это время стало больше в 1,7 раза.

А помимо этого люди тонут, неудачно падают, получают отравления, замерзают насмерть и специально или случайно находят много других способов расстаться с жизнью. И если в начале 1990-х общее число латвийцев, умерших не вполне естественным способом, колебалось в пределах 4-6 тыс. человек в год, то в последние несколько лет их не более 1,7 тысячи. Что, конечно, на фоне более состоятельных стран ЕС все равно много, но не заметить разницу невозможно. И списать ее на одно уменьшение самого числа латвийцев (раз нас меньше, то, соответственно, и меньше вероятность, что кто-то заплывет за буйки или перейдет дорогу на красный) тоже невозможно: сократилось не только число смертей от внешних воздействий, но и их доля в структуре.

Вот где нет никаких существенных улучшений, — это смерть от новообразований, т.е. от различных видов рака и других опухолей. Если в начале 1990-х онкологические заболевания были ответственны за 16-17% смертей или за 5,5 – 5,6 тыс умерших в год, то сейчас их доля выросла до 21,6% случаев, а в абсолютных показателях – до 6 – 6,2 тыс смертей.

Но и эти цифры, по словам Гирта Бригиса, несут в себе определенный позитивный заряд: по крайней мере часть этого роста объясняется улучшением диагностики. 

«Раньше онкологические заболевания выявляли намного хуже (а когда-то и не знали о них), соответственно, и в причинах смерти соответствующие записи появлялись реже, чем должны были. Вот умер пожилой человек – ну, наверное потому, что возраст такой. Может, с сердцем что-то. А сейчас диагностика намного более продвинутая, и, если причина в онкологии, мы это видим. И это влияет на статистику», — говорит он.

Хотите «как в Европе» — финансируйте «как в Европе»

Конечно, все сказанное выше не отменяет того факта, что в Евросоюзе (все-таки мы хотим сравнивать себя с Германией и Швецией, а не с Зимбабве) Латвия по-прежнему одна из худших по множеству показателей.

Так, несмотря на все успехи в борьбе за безопасность дорожного движения мы по показателю стандартизированной по возрасту смертности из-за ДТП в 2015 году (более поздних данных Eurostat пока не предлагет) уступали только Румынии, из-за заболеваний сердечно-сосудистой системы – входили в топ-5, из-за онкологических заболеваний – в топ-10. (Тут, правда, надо отметить, что смертность из-за заболеваний дыхательных путей в Латвии – одна из самых низких в ЕС).

По упомянутой ожидаемой продолжительности жизни новорожденных мы все еще среди европейских аутсайдеров. Хотя по скорости ее роста с 2004-го по 2016-й включительно Латвия с 5,3%  на втором месте и уступает только Эстонии.

Тут может возникнуть желание обвинить в неэффективности местную систему здравоохранения: работает плохо, вот и умираем ударными темпами.

Однако, говорит заместитель директора Национальной службы здоровья Эдгар Лабсвирс, это не совсем так. Он показывает слайд из презентации, которую доктор Тамаш Эвитовитц, представитель Всемирной организации здравоохранения недавно представил на заседании бюджетно-финансовой комиссии и комиссии по социальным делам нашего Сейма. На слайде  показана зависимость между способностью системы здравоохранения предотвратить или существенно отложить число смертей от ряда заболеваний и расходами на нее. Как видно из графика (см. ниже), наибольший неиспользованный потенциал – у Латвии, Болгарии и Румынии, наименьший – у Люксембурга с Нидерландами.

«Если бы мы находились выше по оси игрек (то есть если бы финансирование системы было больше, чем есть), но оставались бы в хвосте по показателю потенциально предотвращаемых смертей, можно было бы говорить о неэффективности системы. Но, как видим, Латвия очень четко укладывается в эту линию. Поэтому можно сказать, что система работает нормально – насколько позволяет финансирование», – объясняет он.

По словам чиновника, это не значит, что улучшения невозможны с нынешними ресурсами, но возможности оптимизации не безграничны. И если мы хотим жить и стареть, как в благополучных странах Европы, то и финансировать систему надо, как это делают они. При нынешнем развитии экономики это значит, что госфинансирование отрасли должно составлять хотя бы 5% от ВВП, у нас же пока оно не достигает и 4% и остается одним из самых скупых в ЕС.

Гирт Бригис же замечает, что экономическое развитие влияет и на продолжительность и качество жизни, но с определенного момента связь показателей перестает быть линейной. То есть в обществе, где серьезные болезни пытаются лечить подорожником или шаманскими плясками, появление обычных бинтов, пластырей и недорогих лекарств даст колоссальный результат. Но каждый следующий этап развития здравоохранения будет обходиться все дороже, а положительная разница с каждым шагом будет все менее заметной. 

«Например, в Японии, чтобы еще немного увеличить продолжительность жизни – и так одну из самых высоких в мире – надо очень существенно повысить уровень благосостояния. Латвия в этом смысле где-то в середине. Мы – что бы кто ни говорил — относимся к состоятельным странам, и это значит, что совсем прямой связи между экономикой и смертностью у нас уже нет. Тем не менее мы еще находимся в той зоне, где рост благосостояния отразится и на росте продолжительности жизни и снижении смертности», – уверен профессор.

Дело не только врачей

Бедность и здоровье редко идут рука об руку. И именно на бедных латвийцах сильнее всего сказывается тот факт, что в Латвии софинансирование пациента (т.е. та часть стоимости услуги, которую человек должен покрыть из собственного кармана) – одно из самых высоких в ЕС, признает собеседник smartlatvia.lv. В результате многие наши соотечественники, не имея достаточных средств, откладывают поход к врачу. И приходят к нему, когда уже требуется серьезное лечение или вообще слишком поздно.

Но, добавляет, Г. Бригис,  самые бедные жители Латвии чаще склонны к курению, чрезмерному потреблению алкоголя и к другим вредным привычкам,  чем те, кто побогаче. Что, разумеется, отражается и на самочувствии.

Регулярные опросы, в которых Центральное статистическое управление просит латвийцев старше 16 лет оценить свое здоровье, это в целом подтверждают. В 2018-м 10,5% представителей самого богатого квинтиля  оценили его как «очень хорошее» и только 0,7% как «очень плохое», то среди беднейших наших соотечественников аналогичные ответы составили 3,6% и 4,8% соответственно.

По мнению опрошенных smartlatvia.lv специалистов, это важный момент: хотя развитое здравоохранение с достаточным финансированием необходимо для сохранения здоровья и предотвращения преждевременных смертей, его роль скорее вспомогательная.

Э. Лабсвирс утверждает, что если взвесить все влияющие на продолжительность и качество жизни факторы, то вклад медицины в развитых странах – примерно 25%. Остальное – это образование, доход, среда обитания и образ жизни.  

«Конечно есть классические факторы, влияющие на риск сердечно-сосудистых и онкологических заболеваний — табак, алкоголь, подвижность, питание. Со всем этим можно и нужно работать. Мы все еще одна из самых курящих стран Европы, хотя, к счастью, эта привычка постепенно выходит из моды. Причем, есть основания утверждать, что быстрее всего распространение курения сокращается среди мужчин – причем, во всех возрастных категориях. То есть люди, много лет употреблявшие сигареты, в какой-то момент от них отказываются. Так что кампании о вреде этой привычки какой-то эффект определенно дают», — констатирует Г. Бригис.

Поэтому дальнейший отказ от курения и других вредных привычек (которые, в конце концов, обходятся недешево) и популяризация спорта в долгосрочной перспективе, вероятно, могут повлиять на снижение смертности не меньше, чем увеличение расходов на медицину. Которое, тем не менее, необходимо.

От возраста не умирают

Можно также предположить, что улучшение здоровья латвийского общества – то ли  за счет зарядки по утрам, то ли благодаря снижению пациентских взносов и более современному оборудованию больниц и поликлиник – в конце концов приведет к дальнейшему его старению. Тем более с нашей возрастной структурой (см график выше): при нынешнем количестве потенциальных мам трудно надеяться, что страна  в обозримом будущем помолодеет за счет рождаемости, а вот продление жизни в категории «кому за…» увеличит долю пожилого населения. 

С этим согласен Э. Лабсвирс. «У нас основные причины смертности – болезни, которые чаще всего проявляются во второй половине жизни. Но тут важно, что при более здоровом образе жизни и более доступной и качественной медицине люди постарше будут жить не просто дольше – их жизнь будет более здоровой и активной», — считает представитель Национальной службы здоровья.

Впочем, даже если правительство нашло бы сейчас дополнительные сотни миллионов евро, каждый курящий латвиец немедленно стал бы некурящим и занялся спортом, в статистике это отразилось бы совсем не сразу.

«Демографические процессы – медленные. Любые решения правительства в этой сфере, дополнительное фининсирование здравоохранения, поддержка семей проявят эффект через довольно продолжительное время. То же касается поведения отдельных индивидуумов: если вы с сегодняшнего дня начнете бегать по утрам или бросите курить, о результате можно будет судить только спустя много лет», – предупреждает Г. Бригис.

Рассуждая о том, насколько далеко мы – латвийское общество и человечество в целом – можем дойти в борьбе за продление жизни, профессор замечает: «Биологи говорят, что бесконечная жизнь невозможна, что число делений клеток ограничено. Хотя это очень сложный вопрос, сколько вообще возможно жить, где находится наша биологическая конечная остановка».

Он показывает книгу:

«Это Международный классификатор болезней. Здесь записаны все болезни, от которых мы можем умереть. И чего в этой книге нет? В ней нет смерти из-за возраста».